За последние годы структура индустрии сильно изменилась. Как вы описали бы то, как сегодня работает российское кино?

За последние годы структура киноиндустрии действительно сильно изменилась. Во-первых, появился такой мощный игрок, как Институт Развития Интернета (ИРИ), который во многом определяет сегодня правила игры на рынке. Благодаря его скрупулёзному подходу к отбору проектов появляется много качественного контента, и в этом смысле стало меньше откровенного «киномусора».

Впрочем, было бы неточно говорить, что структура индустрии уже полностью сформировалась — она находится в активном процессе изменений. Я считаю, что 2026-й год станет переломным и покажет, кто действительно чего стоит на этом рынке.

Раньше инвесторы и платформы часто гонялись за громкими именами, надувая сериальный рынок: было важно, у кого снимается Петров или Козловский, Боярская или Аксёнова. В результате зритель получил множество однотипных проектов и просто перестал смотреть большинство сериалов — многие не досматривали их даже до второй-третьей серии.

Это привело к двум ключевым последствиям. «Переоценка эффективности»: инвесторы начали смотреть не на звездность каста, а на реальные цифры возврата от контента. Выяснилось, что миллиарды, вложенные в громкие релизы, часто были потрачены впустую. «Перегрев рынка»: зарплаты актёров и съемочных групп взлетели до немыслимых высот, при том что многие исполнители объективно не стоили таких гонораров.

В связи с этим я ожидаю, что в 2026–2027 годах производство в кино сократится на 60–70 %. Это сильно изменит рынок: инвесторы станут уделять больше внимания проектам, которые при относительно небольшом бюджете способны показывать значимые цифры и давать возврат.

Что касается государственного финансирования, здесь пока существенных изменений не видно. Министерство культуры по-прежнему иногда поддерживает весьма спорные проекты, а Фонд кино, к сожалению, не всегда выбирает для финансирования действительно достойные работы. В итоге деньги часто уходят на проекты, которые не приносят пользы ни зрителю, ни прокату.

Стали ли важнее смысл, герой, социальная миссия — или всё ещё решает продюсерская «связка» и бюджет? Зависит ли это от основной повестки?

Что касается смысла, героя и социальной миссии — для меня, как для сценариста, режиссёра и продюсера, эти вещи всегда были в приоритете. Я убеждена, что любой контент, даже самый развлекательный, должен нести в себе мысль и социальную значимость. Чтобы зритель, отключая гаджет, чувствовал: он чему-то научился, что-то переосмыслил, получил поддержку или пищу для размышлений.

Если говорить о проектах с так называемой «продюсерской связкой», их, конечно, по-прежнему будет много. Всегда найдутся зрители, готовые довольствоваться сиюминутными шутками, юмором «ниже плинтуса» и бессмысленными сюжетами. Но лично я, как человек, работающий со смыслом, надеюсь, что такой контент будет постепенно сдавать позиции.
Что касается повестки, важно понимать: её никто сверху не спускал и не диктовал.

Однако очевидно, что контентный ландшафт серьёзно изменится, когда домой начнут возвращаться участники СВО. Большая страна не захочет смотреть на бесконечное веселье героев на Садовом кольце — это будет просто несовместимо с её настроением.

Нужно учитывать, что вместе с вернувшимися ребятами к этому контенту будет приковано внимание их семей, друзей и близких. И здесь встаёт серьёзный вопрос: что мы можем предложить им? Что покажем тем, кто будет искать на экране ответы на свои непростые вопросы?

Если говорить о контенте, отражающем повестку, упор нужно делать не на формальное соответствие, а на усиление смыслов и социальной составляющей. Именно такие проекты смогут облегчить возвращение к мирной жизни, помочь справиться с пережитым стрессом и дать необходимую опору

Кто сегодня задаёт правила в кинопроизводстве?

Правила в кинопроизводстве задают те, у кого есть деньги — инвесторы и владельцы бюджетов. Если говорить о стриминговых платформах, то у каждой из них — своё собственное ДНК, которое и определяет творческое направление как на самой платформе, так и в производстве контента для неё.

Одна платформа строит бренд на триллерах про маньяков, другая делает ставку на развлекательный контент, третья — на истории о красивой жизни в пределах Садового кольца. У каждой свой уникальный стиль, и каждая задаёт свой тон.

Впрочем, важно понимать: к 2026-27 году расстановка сил на рынке может кардинально измениться, а вместе с ней — и сами эти правила игры.

Есть ли сегодня шанс у региональных режиссёров и команд войти на рынок без поддержки столичных продюсеров?

Шансы есть всегда и у всех — я постоянно говорю об этом на встречах с творческими командами в регионах. Но, конечно, без поддержки столичных продюсеров им будет очень сложно.

Я часто привожу один показательный пример — дискуссию на «Новых сезонах» в 2024 году. В зале сидели ребята из регионов, которые за свой счёт приехали в Красную Поляну, сняли жильё, заплатили за регистрацию — всё для того, чтобы увидеться с крупными продюсерами, от которых ждали помощи. Тема как раз была: могут ли режиссёры и сценаристы со стороны войти в индустрию и стать равноправными игроками?

И что же? Ведущие продюсеры устроили на сцене что-то вроде КВН:
— Вот если к тебе подойдёт человек с улицы — возьмёшь?
— Нет, конечно.
— А ты?
— Тоже нет.

Один из них признался, что вообще закрыл входящие заявки, потому что «10 прочитанных сценариев — полное дерьмо». А на вопрос: «А если одиннадцатый — бриллиант?» — ответил: «Глаз уже так замылился, что его восприму как дерьмо».

Я видела, с какими лицами эти ребята выходили из зала — обиженными и разочарованными. Это было очень показательно.

Конечно, региональным режиссёрам непросто. Но есть и те, кто работает над поддержкой регионального кино — например, Дима Якунин и мы с коллегами. Мы заинтересованы в том, чтобы кино в регионах развивалось, чтобы талантливые люди не уезжали в Москву и не растворялись в этой огромной, порой безликой массе. Важно, чтобы они становились звёздами у себя, создавали яркое кино о своей земле — и чтобы зрители по всей стране могли его увидеть.

Но для этого нужны бюджеты и серьёзная поддержка. Был хороший пример: Фонд кино и Министерство по развитию Дальнего Востока объявили конкурс, победили три проекта. Пока неясно, будут ли они реализованы силами местных команд, но сам опыт точечного взаимодействия — правильный. Если бы Министерство культуры и Фонд кино так же системно работали со всеми регионами, это сильно помогло бы делу. Иначе шанс пробиться у региональных авторов останется скорее теоретическим.

Насколько региональные киношколы и инициативы готовы к профессиональному уровню? Чего им не хватает — инфраструктуры, менторства, доступа к рынку?

Что касается выхода на профессиональный рынок, то здесь, безусловно, необходима системная работа. В регионы нужно привлекать ведущих специалистов-практиков — но не тех, кто видит в этом лишь возможность наживы и оставляет после себя «выжженную землю», а тех, кто действительно готов делиться опытом и вместе с местными командами создавать проекты. Именно такой подход — через творческие лаборатории и мастер-классы — может дать реальный результат.

Яркий пример — наш киномодуль в ДВФУ на Дальнем Востоке. Мы привозим не теоретиков, а действующих профессионалов индустрии, которые непосредственно в процессе работы помогают авторам развивать их идеи. После первого же модуля из 11 разработанных проектов мы отобрали 7 для дальнейшей реализации. И это при том, что некоторые участники ранее вообще не были связаны с киноиндустрией.

Такой опыт необходимо масштабировать на все регионы, особенно там, где нет кино- или театральных вузов. Это ключевое условие для роста профессионального уровня местных творческих индустрий и интеграции региональных авторов в общероссийский кинопроцесс.

Можно ли сказать, что региональное кино становится новой лабораторией смыслов — честным голосом без цензуры столичного маркетинга?

Я не могу согласиться с тем, что региональное кино — это кино без цензуры, а федеральное — с цензурой. Речь идет прежде всего о внутренней цензуре. Вообще, все разговоры о цензуре, на мой взгляд, сильно преувеличены.
Что часто понимают под цензурой? Требование показать голый зад или позволить бесконечно материться, а когда это запрещают — заявлять об ущемлении свободы творчества. Но разве нельзя выразить свою мысль и донести идею без подобных приемов?

Я хорошо помню нулевые годы, когда на международные фестивали хлынул поток российского документального кино, где показывали одну лишь мрачную безысходность: серые, бесконечно пьющие люди, которые бьют друг друга.

Зачастую это были откровенные постановки. Иногда оператор просто ставил камеру в бомжатнике и выдавал это за типичную жизнь обычного россиянина.
Яркий пример — фильм «Трансформатор», получивший множество наград. Он был абсолютно постановочным: двое бомжей говорили о жизни, о власти, о политике и беспробудно пили водку. Подобное кино получало призы, потому что Европа хотела видеть нашу страну именно в таком свете.

Если говорить о цензуре в смысле отказа от демонстрации подобного, то я — за такую цензуру. Показывать это бессмысленно: тот, кто захочет увидеть бомжей и алкашей, найдет их даже в Букингемском дворце. Совсем другое дело — желание высказаться так, чтобы твоё слово могло изменить жизнь зрителя к лучшему.

И здесь вступает в силу внутренняя цензура — когда режиссёр и сценарист, подобно врачу, руководствуются принципом «не навреди». Вот такая внутренняя цензура просто необходима.

Что касается деления на региональное и федеральное кино, я бы его не проводила. Это странно, учитывая, что 70% людей в московской киноиндустрии — это как раз выходцы из регионов.

Каждый творческий человек должен осознавать свою ответственность. Как врач, он может своим словом, кадром, режиссурой либо разрушить человека, либо дать ему шанс стать лучше и изменить свою жизнь к лучшему.

Что происходит с продакт-плейсментом сегодня — становится ли он органичной частью киноязыка?

Продакт-плейсмент был и остается частью кинопроизводства.

Самый эффективный подход — это ненавязчивое, экологичное размещение, когда рекламодатель или инвестор тонко демонстрирует свой продукт на экране, не выпячивая бренд, но будучи уверенным, что зритель его заметит. Такой интеллигентный продакт-плейсмент необходим, поскольку прямая, «лобовая» реклама часто работает как антиреклама и только раздражает аудиторию.

Важно понимать разницу между зрителями. Телевизионная аудитория, которая видит основную массу прямой рекламы, — это в основном люди 60+, чья покупательская способность уже не так высока. А вот зритель кино — будь то в кинотеатре или на стриминговой платформе — это совершенно другая, активная и платежеспособная аудитория. Она готова воспринимать новые тренды и бренды, но только если их подача уважительна и органична.
Таким образом, экологичный продакт-плейсмент выгоден всем: рекламодатели получают лояльного потребителя, а кинопроизводители — дополнительные ресурсы для улучшения качества контента, привлечения сильных актеров и всего производства в целом.

Что же касается короткометражных фильмов, создаваемых брендами, то я считаю, что у такого формата есть своя, довольно узкая аудитория. Короткий метр смотрят в основном студенты киновузов и настоящие энтузиасты кино. Обычный же зритель, до которого бренду важно достучаться, вряд ли станет специально смотреть, например, короткометражку о чипсах.

Поэтому если бренд действительно хочет участвовать в творческом процессе и заявить о себе, гораздо эффективнее вкладываться в сериалы. И, повторюсь, важно делать это органично — без навязчивого «впечатывания» названия товара, чтобы у зрителя не возникало ощущения, что его пытаются обмануть или в чём-то убедить.

Можно ли говорить о новой модели финансирования фильмов — где часть бюджета строится на партнёрствах, а не только на господдержке?

Нет, я не стала бы утверждать, что на рынке сейчас активно развиваются модели партнерства. Люди, управляющие крупными капиталами, уже хорошо понимают: кино — это лотерея. Бывает, что в проекте собраны звездный актерский состав, сильный режиссер и вроде бы достойный сюжет, но фильм все равно не окупается, и инвесторы не получают прибыли.

Поэтому разнообразных вариантов партнерства не так уж много. Вкладываться готовы в основном несколько ведущих банков, крупных брендов или государственных структур, таких как «Росатом» или «Роснефть». Но и это срабатывает только при одном условии: финансовые партнеры должны лично знать продюсера, доверять ему и быть уверенными, что именно он снимет окупаемый проект, который вернет вложенные средства.

К сожалению, просто прийти с улицы в компанию с гениальным сценарием и предложить партнерство не получится.

Что для вас важнее сегодня — фестиваль, рейтинг онлайн-платформы или живой зритель в зале?

Для меня важнее всего — не рейтинг, а реальная помощь, которую наш контент может оказать живому человеку. У меня есть огромная обратная связь от зрителей, и я точно знаю, что такие проекты, как «Новенькая», «Плакса», «Трудная», «Система» и «Каникулы светофоровых», — это кино, которое действительно меняло жизни многих людей. Я видела этих людей, общалась с ними, и таких историй — множество.

Поэтому моя главная задача — чтобы моё кино не просто несло смысл, но и приносило реальную поддержку той аудитории, для которой оно создано. В основном это подростки и молодые люди от 14 до 35 лет.

Я глубоко верю, что неисправимых людей не бывает, и делаю всё возможное, чтобы как можно больше зрителей поверили в себя, научились не предавать ни себя, ни своих близких, ни свои принципы. Чтобы они понимали: можно обойтись без запрещённых веществ и добиться любой цели, если твоя мечта — чистая, а ты сам — цельная личность.

А рейтинги и прочие формальные показатели — это часто всего лишь надуманная история, не отражающая главного.

Ваши проекты часто обращены к подросткам, к семье, к сложным темам взросления. Это осознанный выбор или естественная траектория?

Мой путь работы с подростковой аудиторией начался в то время, когда её вообще не считали перспективной — полагали, что это «нерекламоберущая» аудитория (ужасное слово, конечно), которая не может платить за контент, а значит, и делать для неё кино не имеет смысла.

Я же считаю, что мы потеряли как минимум два поколения детей, выросших на случайных «видосиках» и абсолютно неконтролируемом контенте. В результате мы получили людей, которые не способны долго удерживать внимание, ничего не хотят по-настоящему и, даже если хотят, — уже ни во что не верят.

Для того чтобы страна была здоровой, формировать психику зрителя нужно с самого детства. Переделать взрослого, сформировавшегося человека крайне сложно — трудно заставить его поверить в светлое будущее, если он никогда в него не верил. Но если работать с ребёнком с 8–10 лет, показывая ему на примерах сверстников последствия тех или иных поступков, — это работает.
Мы создаём кино только на основе реальных историй. Когда ребёнок видит на экране ровесника и понимает, что это не вымысел, он осознаёт: такой человек действительно живёт на свете, и с ним это произошло. Если я совершу тот же проступок — меня ждёт такое же последствие. И наоборот — через позитивный опыт он учится видеть альтернативу тому негативу, который его окружает.

Подростки — это ключевой зритель, на которого нужно обращать самое серьёзное внимание. Ведь от того, какими они вырастут, зависит, кто будет управлять страной через 20–30 лет и насколько стабильной, и спокойной будет наша жизнь в будущем.

Где для вас проходит граница между воспитательной задачей и художественным высказыванием?

В основе работы нашей компании лежит уникальная формула: все мы собираем реальные истории и переводим их на язык игрового кино. Это наша корпоративная философия и моя личная творческая формула как режиссёра, сценариста и продюсера.

Эту формулу мне когда-то подсказал Владимир Хотиненко, к которому я пришла учиться, будучи уже достаточно известной. Он тогда спросил: «Чему я могу тебя, режиссера-документалиста с именем, научить?» И именно в процессе этого диалога родился наш подход.

Что касается воспитания через кино — здесь сложно провести чёткую границу. Я в первую очередь думаю о том, как не навредить зрителю и как ему помочь. Поэтому я всегда показываю свои сценарии профессиональным психотерапевтам и психиатрам, чтобы одни вещи исключить, а другие — добавить. Я отдаю себе отчёт, что мой зритель может быть очень чувствительным и ранимым, и я не имею права вводить его в дисбаланс.

Есть ли у кино сегодня реальная сила менять общественное восприятие — или оно скорее фиксирует то, что уже происходит?

Кино бывает разное: какое-то фиксирует настоящее, какое-то опаздывает, а какое-то — подобно футурологу — предсказывает будущее.

Если же говорить о исторических картинах и сериалах, то я убеждена: они должны показывать зрителю, что история развивается по спирали. Рано или поздно события повторяются — пусть и в слегка изменённой форме — и очень важно, чтобы человек, глядя на экран, делал из этого выводы.

Что касается проектов, основанных на реальных событиях, как те, что создаём мы, — здесь мы фиксируем недавние события, но даём зрителю понять: они могут произойти снова — завтра или послезавтра. В жизни есть вечные, неизменные явления, как хорошие, так и плохие. Наша задача — запечатлеть их, чтобы зритель ясно осознавал: эта настоящая история происходит сегодня, и она же может случиться с ним в будущем.

Что останется во главе самиздатовского кино - сценарная идея, режиссура или производство?

Явление «самиздатовского» кино существует уже давно. Вопрос в том, кто является его зрителем. Можно потратить 100 тысяч и снять фильм для очень ограниченного круга. Яркий пример — якутское кино. Его можно условно отнести к этой категории: оно создается на скромные бюджеты и ориентировано в первую очередь на свою аудиторию — будь то ценители арт-хауса или жители Якутии, смотрящие местные фильмы и сериалы. В своих рамках эти проекты оправдывают затраты.

Но если говорить о сути кинематографа — о зрелищности, смысловой нагрузке, социальной значимости — то эти критерии важны для любого фильма. Будь то самодельное кино, арт-хаус или масштабный коммерческий проект, в нём должны сохраняться смыслы, что-то настоящее, что может затронуть и мотивировать зрителя.

Буду ли я сама заниматься «самиздатовским» кино? Нет. Для меня это синоним работы «на коленке», а я как сценарист, режиссер и продюсер стремлюсь к профессиональному росту. Я много учусь, смотрю и читаю, чтобы создавать кино не для узкого круга, а для широкой аудитории — чтобы мои зрители менялись и вместе со мной меняли жизнь к лучшему.

Что вам лично сегодня важно в профессии режиссёра?
Для меня как для режиссёра принципиально важно, чтобы моя работа находилась в гармонии с моими внутренними убеждениями и характером. Мне важно, чтобы мои фильмы видело как можно больше людей, и чтобы эти зрители четко понимали, зачем они их смотрят.

Когда я задумываю новый проект, я мысленно представляю себе зрительный зал. И для меня ключевой момент — видеть в этом зале своего зрителя. Слава Богу, пока я зрителей вижу.

Сегодня в регионах стремительно растёт количество кинофестивалей — от локальных инициатив до крупных смотров. Как вы оцениваете этот процесс: это культурное оживление или попытка компенсировать отсутствие проката?

Говорить об отсутствии проката сегодня некорректно — он есть даже у самого низкобюджетного кино, включая региональные площадки. Во многих регионах активно работают местные кинотеатры и прокатные компании, например, компания Димы Якунина специализируется именно на региональном прокате.

Более того, проводить кинофестивали — это общемировая практика. Почти в каждом уважающем себя городе мира проходит какой-либо фестиваль — и Россия не исключение. Чем больше у нас будет фестивалей, тем больше возможностей получат молодые режиссеры и сценаристы заявить о себе.

Для многих победа или даже просто участие может стать важным мотивационным толчком, который поможет в будущем попасть на фестивали категории А.

Фестиваль — это не компенсация за отсутствие проката. Это площадка для встреч, профессионального обмена энергией и опытом. Поэтому я считаю, что фестивали — это прекрасное и необходимое явление, которое дополняет, но никак не заменяет прокатную систему.

Насколько вообще сегодня возможно сделать региональный кинофестиваль экономически устойчивым? Это прибыльная история или по-прежнему проект энтузиастов и грантов?

И региональный, и федеральный фестиваль — это, на мой взгляд, в принципе неприбыльная история. Организаторы, конечно, привлекают партнёров и спонсоров, кому-то удаётся выйти в ноль, но говорить, что на фестивалях можно заработать, — это не так.

Основное финансирование обычно обеспечивают государственные гранты — Фонд культурных инициатив, Президентский фонд, Министерство культуры. Если фестиваль качественный и востребованный, у него есть шанс выжить, развиваться и показывать зрителям хорошее кино. Но считать, что это прибыльный бизнес, — большое заблуждение.

Почему, на ваш взгляд, сегодня важно объединять усилия — режиссёрам, продюсерам, фестивалям, образовательным центрам?

На мой взгляд, объединение в киноиндустрии важно не только сегодня — оно было необходимо и вчера, и всегда. Когда творческие люди замыкаются в рамках своего производства, своей «кастрюли», они не только рискуют выгореть, но и начинают создавать однотипные, предсказуемые работы — такие сериалы и фильмы становится просто невозможно смотреть.

С другой стороны, чем больше партнёров участвует в создании проекта, тем выше шансы привлечь более серьёзный бюджет. Это позволяет сделать кино более зрелищным и доступным для широкой аудитории, в том числе за счёт привлечения известных актёров. Хотя, как я уже отмечала, одно только звёздное имя успех не гарантирует.

Но если вернуться к главному — объединение и коллаборации действительно крайне важны. В моей практике есть несколько надёжных партнёров, с которыми мы сотрудничаем много лет. Они стали не только коллегами по бизнесу, но и верными друзьями, с которыми можно смело идти вперёд.

Поэтому мой совет режиссёрам и продюсерам прост: если есть возможность объединяться — объединяйтесь. Только вместе можно создать что-то по-настоящему прекрасное.

Можно ли сказать, что только через такую консолидацию возможно формирование полноценной индустрии регионального кино — с инфраструктурой, школами и зрительской культурой?

Безусловно, консолидация — это единственно верный путь для развития регионального кино. Именно объединение, а не конкуренция между регионами, способно создавать по-настоящему качественное и значимое кино.

Я всей душой за такое сотрудничество — когда региональные кинокомпании, фестивали и режиссеры объединяются, иногда при поддержке московских коллег, чтобы вместе создавать прекрасные проекты. Именно такие совместные работы, рожденные в диалоге и единстве, смогут по-настоящему полюбиться зрителям, найти отклик в их сердцах и — что самое важное — менять их мир к лучшему.

Подготовка и сопровождение интервью: Татьяна Бердникова. Продюсерский центр ВГИК Дебют